Фёдор Мамонов, русский христианский националист, белый расист, автор рунатского телеграм-канала «Скимѣнъ ранѣный», не щадящий свою психику ежеминутным осознанием того, сколь низко упал его народ, размышляет о феномене мерянского этнофутуризма.
Всё-таки я убеждён: с поляками (лехитами), литовцами и латышами достижим modus vivendi на основе взаимного уважения; в отдалённой перспективе таковой возможен даже с украинцами – экзистенциальное фиаско обоих национальных проектов в ходе «Великой Восточнославянской войны» однажды расположит их носителей к диалогу и, быть может, к совместному противостоянию новым хозяевам Северной Евразии.
Но с кем сама идея диалога выглядит тяжёлым оскорблением, так это с «мерянами».
Причём я бы не стал, как некоторые уважаемые люди, оправдывать «мерянский» вирус тем, что его адепты «пробуждают интерес к запущенному Нечерноземному Центру». Нет, речь идёт о глубоком этнополитическом вызове, который открыто направлен на уничтожение русскости. Более того, «меряне» дискредитируют абсолютно здравый вектор на регионализм и земские вольности, поскольку собственным примером подтверждают все опасения о «неизбежной трансформации любых регионалистов в антирусских сепаратистов».
Специально пишу «меряне» в кавычках, потому что не хочу, чтобы заметка смотрелась атакой на историческую мерю и на северовеликороссов в целом (со стороны южновеликоросса). Меря, наряду со словенами и кривичами, участвовала в призвании Рюрика, что говорит о её принадлежности к предполагаемой конфедерации племён Гардарики. Вскрывающиеся в последнее время факты о культуре рязанско-окских могильников (КРОМ), полиэтнической по своей структуре, также свидетельствуют о финно-угорском (наряду с германским, балтским и иранским) факторе в империогенезе на просторах Русской равнине. Не следует путать наших финно-угорских предков с ожившим трупом, который «неомерянские» некроманты собираются вызвать из могилы по нашу душу.
Если бегло касаться исторической критики, то вызывает недоумение отрицание какой-либо славянской колонизации Северо-Востока и ещё более странное утверждение о существовании этноса мерян вплоть до XVIII века (sic!).
Последнее летописное упоминание мери – поход Олега на Царьграда в 907 г., следовательно, меря прочно «ушла под землю» уже в домонгольские времена. Издёвкой выглядит интерпретация Феодальной (московско-галичской) войны (усобицы внутри дома московских Рюриковичей) XV в. как «московитско-мерянской» (sic!!). Для сравнения возьмите русско-черемисские войны XVI в. межэтнический характер очевиден (а «меря» и черемисы-«мари» это де-факто один народ). Если и искать «чудом сохранившихся мерян XV в.», то это костромские (ветлужские) марийцы. Так что зачем городить огород с «неомерянщиной», когда её адепты могут свободно перекатиться с марийскую идентичность…
Но поистине страшным плодом «неомерянства» является атака на древнерусскую книжную культуру и желание подменить её этнографическим навозом.
Царственных страстотерпцев Бориса и Глеба (чей культ является чисто «московитским») заменить бегающей по лесу скуластой бабой с голыми титьками. В этом смысле «мерянский дискурс» не более чем опрокинутый в Средневековье большевизм.
Симптоматична ненависть к представителю уже имперской высокой культуры Достоевскому, в котором напрасно усматривают «литвина» (впрочем, нельзя отрицать, что среди полесских Достоевских встречались полонизированные католики): бояре Ртищевы, к которым восходит корень ФМД, служили князьям Серпуховским, ветви московских Рюриковичей. В Серпуховско-Боровском княжестве Ртищевы владели городом Кременеск. В Литву (под Пинск) предок Достоевского бежал вместе с князем Серпуховским Иваном Васильевичем в 1456 г., при столь нелюбимом «мерянами» вел. князе Василии Васильевиче (Тёмном). То есть ФМД происходил из боровско-серпуховских мест не только по матери-мещанке (которая оказала на него решающее влияние на формирование его личности, с родственниками по отцу будущий писатель не общался), но и – если смотреть сквозь глубь веков – по западнорусскому отцу. (См. «Хроники рода Достоевского» Михаила Волоцкого, представителя евгенической школы 1920-х гг. и, кстати, залесского ростовчанина)
(Можно сравнить с «украинкой» Ахматовой, в чьей генеалогии обретается род Мотовиловых, у которого общий предок с Романовыми – боярин Кобыла, что, как и в случае с ФМД, выводит нас на проблему Царского Рода применительно к русской литературе).
Если от «мерянского этнофутуризма» есть какая-то польза, то она заключается в наглядной демонстрации всего самого презренного, что может вырасти из неправильного, извращённого прочтения северовеликорусской культурной матрицы.
Поэтому развенчание «мерянства» (заодно с «поморством») есть дело чести северовеликоруссов, так же как «казакийство» должно задевать, в первую очередь, южновеликоруссов, ибо феномен казачества органически вырос из южновеликорусского «служилого города», что прослеживается по конкретным казачьим родам, происходящим от детей боярских (в мифе о «готах-казаках» есть доля правды, если принять во внимание германскую компоненту КРОМ, на субстрате которой оформилась Рязанская земля, демографический источник пополнения казачества ещё с домосковских времён т.н. «Червлёного Яра» – т.е. «готская теория», вопреки фантазиям на эту тему, принципиально сближает великорусов и казаков).
Что претит в «мерянстве», что возбуждает против него здоровое русское самосознание? Попробуем отрефликсировать.
Прежде всего, сознательная анти-вертикальность, бесхребетность «мерянского» мировоззрения, проявляющаяся в маниакальном стремлении написать «историю не правителей (князей и царей), а народа». Но ведь именно княжеские военные корпорации и царское самодержавие заодно с Церковью (применительно к Северо-Востоку и Северу – это монастырская колонизация) конституируют народ, формируя из этнографической массы – служилую (прото)нацию. Колонизация – это образ жизни, что северного, что южного великоросса. «Мерянство» охолощает русское начало, убивает жизненный импульс, «элан виталь», которым жили наши предки.
Южновеликоруссов с их служилой ментальностью и собственным пониманием корпоративного самоуправления (вопреки левому философу Георгию Фёдотову, усмотревшему истоки большевизма в московском тягловом государстве, дети боярские, «боевые холопы» – это русский аналог самураев, а не сталинские винтики, и неслучайно именно Черноземье, где исторически концентрировались однодворцы, оказало наиболее упорное, активное и пассивное сопротивление коммунистическому тоталитаризму в 1920-30-е гг.) наверняка, распирает соблазн усмехнуться над северовеликорусскими вечевыми традициями, «сборищем лающих мужиков», каковым видел новгородское вече великий князь Иоанн Васильевич. Но для «мерян», как убеждённых антисеверовеликороссов, «новгородский республиканизм» (включая даже гипер-наивный «широпаевский крокодилизм» образца 2007 года, не говоря про «царско-нордический» апогей поэзии ААШ) – не предмет для иронии, а кровный враг, поскольку олицетворяет всё ту же ненавистную славяно-русскую колонизацию.
Социально-политический идеал северовеликороссов – национал-демократия с ушкуйными нотками. Южновеликоруссам, пожалуй, близок каудилизм, ибо русский Царь, по солдатской пословице, «всему свету голова», дал нам однажды эту чёрную землю, чтобы мы окропляли её потом и кровью. Но мерянину чуждо и то, и другое – он вообще не земледелец и, я думаю, что, несмотря на гиперболизированный автохтонизм, категория «крови и почвы» отсутствует в мировоззрении уралоидных собирателей.
Религиозные симпатии «мерян» исчерпывающе говорят про весь этот феномен.
Следует зафиксировать исключительную деструктивность патриаршества Никона (мордвина, если это важно) с его «гвельфизмом» («священство повыше царства»), но, к счастью, он был вовремя отправлен в ссылку, когда жажда стать «восточным папой» привела его к конфронтации с Царём. Вести речь о «никонианской церкви» – выдавать элементарную неграмотность или предвзятость, просто потому что Никон был соборно осуждён этой самой Церковью в 1666 г. Пресловутое «старообрядчество» преступно растратило свой авторитет защитников дониконовского обряда, перещеголяв в цареборчестве самого Никона и превратившись в карикатуру на московскую религиозностью. Не припомню, чтобы из староверия вышло что-либо доброе, а его орнаментальная идеализация в поэзии не-старообрядца Клюева (и его «проклятого» ученика Филистинского) – это не про огонь костра, а про дым от него. Не буду лицемерить: у меня, как «служилого» южновеликоросса, раскольники не вызывают сантиментов. Все эти толстозадые изуверы, строящие из себя «блюстителей старины» не только противны, но и попросту смешны. Не случайно, что в пиетете перед такой болезненной религиозностью сходятся «меряне», евразийцы (Дугин), сталинисты (Пыжиков) и джемалисты (Сидоров). Все – так или иначе принципиальные ненавистники русской традиции и монархии. Но наиболее симптоматичен пример Павла Пряникова, социалиста с иудо-раскольничьей идентичностью. Этот с давних пор медийно патронирует «мерянство», надеясь вырастить в пробирке местную версию скандинавской педерастической социал-демократии, где русские будут «угашены» до состояния гренландских эскимосов (проедателей датского вэлфера), то есть «мерян».
PS.
В порядке самокритики замечу, что упущением является игнорирование т.н. «средневеликороссов» (переходная зона), того самого Суздальского Ополья, про которое уместно съязвить «а слона-то и не заметил» (иронично, зная, что на орнаментах суздальских храмов можно отыскать этого экзотического зверя). Но контрастность Суздаля «мерянству» самоочевидна; всё, что достигло вершины в «московитской» культуре (сама Москва провиденциально возникла на стыке Черниговского, Смоленского, Новгородского, Владимирско-Суздальского и Рязанского княжеств) – предельно антагонистично «мере». Полезней выстраивать критику, отталкиваясь от немосковских/несуздальских сюжетов.
Источник: Фёдор Мамонов, частный телеграм-канал «Скимѣнъ ранѣный»
Комментариев нет:
Отправить комментарий